Месяц жизни в оккупации, рискованная эвакуация и сложный путь адаптации к жизни в новой стране. Ольга, беженка из украинского города Бердянск, рассказывает о том, каково это – выживать под гнетом захватчиков, почему страх за детей оказался сильнее привязанности к собственному дому, и как Литва, ставшая вынужденным пристанищем, со временем превратилась для нее в место, где она снова смогла почувствовать себя в безопасности.
Какие обстоятельства привели вас в Литву?
Я из Украины, из города Бердянск Запорожской области. Мы попали в оккупацию в связи с полномасштабным вторжением и прожили там месяц. Я была вынуждена с детьми покинуть город и приехать сюда, в Литву, 8 апреля 2022 года. Мой муж на тот момент уже три года жил и работал здесь. Выбора, по сути, не было. Мои родители тоже жили в Запорожской области, и линия соприкосновения остановилась прямо возле их района. Там шли бои, у них не было ни света, ничего. Поэтому мы поехали в Запорожье через Васильевку. Это была большая эвакуация, нас было шесть тысяч человек, мы стояли в поле всю ночь. Из Запорожья добрались до Днепра, а оттуда поездом до Хелма, где нас уже встретил муж со своим руководителем, который очень нас поддержал и привез сюда.
Ольга, какой была жизнь в оккупации?
Знаете, было ощущение, будто ты вернулся в какие-то старые моменты моего детства. Как будто играет радио, как во времена Советского Союза. Было очень тяжело слушать музыку которую они передавали по радио, слушать то, что они говорили. Очень болела голова. По радио мы слышали голос коменданта: „Добрый вечер! Вас приветствует комендант города Бердянск”. За этим следовали призывы доносить друг на друга, выявлять любую проукраинскую позицию. В те дни я не знала, „какой сосед является твоим врагом, а какой другом”.
Было очень тяжело пережить отсутствие интернета и связи. Мы неделю вообще не имели связи ни с кем, не знали, что с кем происходит. Мы поняли, что телефон – это вообще не нужная вещь, без зарядки он как кирпич. Было тяжело без отопления, так как газовые коммуникации повредили. Был февраль, и нам с детьми нужно было как-то выживать. Wi-Fi не работал, расчет только наличными, которые было очень трудно найти. Тяжело было придумать, что приготовить. Обычно это были бутерброды. На сухом горючем грели воду.
Страх стал вашей повседневностью?
Ходить в магазин было страшно. Чтобы купить хлеб, нужно было один день отстоять в очереди, чтобы записаться, а на второй день стоять в очереди – чтобы его купить. Любая возможность свободного передвижения и выбора отсутствовала. В очереди на тебя могли наставить автоматы и расстрелять, если ты проявишь свое мнение. Мы стояли с детьми в очереди за хлебом, и одна из бабушек сказала солдатам: „уходите отсюда, мы вас не ждали”. На нас тут же направили автоматы. Всякое бывало, все видели. Нельзя было доставать телефоны, нельзя было резко поднимать руки. Ты будто попадаешь в другое измерение, в подавленное состояние, и не хочешь никуда выходить. Главное, чтобы к тебе не пришли домой и твои дети не увидели, что что-то может случиться.
Вы знали о том, что происходит в Мариуполе?
Да, к нам начало ехать очень много людей оттуда. Они приезжали на разбитых машинах, одетые в наскоро наброшенные халаты, просто в чем вышли из дома. Многие были травмированы, им нечего было надеть. Мы приносили им одежду, все, что у нас было, хотя и сами уже почти ничего не могли купить. В наших группах все искали, где найти топливо, чтобы поехать и забрать кого-то, кто застрял в каком-то поселке, у кого-то из членов семьи оторвало ногу или он был ранен. Все пытались организованно помочь, потому что было очень тяжело. Заправки почти не работали, а если кто-то находил топливо, то за очень большие деньги.
Когда вы поняли, что надо бежать?
Было страшно. Вообще не хотелось уезжать. Мы только два года как переехали в свой дом, только закончили ремонт. Мне было непонятно, почему я должна покидать свое жилье. Но мне позвонили и сказали: „Оля, если твои дети увидят, что к тебе пришли, или домогаются, или еще что-то… у тебя дочь, ей уже почти тринадцать лет. Что ты будешь делать?” Мне стало очень страшно. Я поняла, что не знаю, как я это переживу. И этот дом не важен по сравнению с моей семьей, моими детьми.
Ехать было страшно, потому что официальной эвакуации не было, все на свой страх и риск. Мы постоянно слышали, что расстреливали первые или последние машины в колоннах. Красный Крест показывал нам фотографии расстрелянных автомобилей за городом, сотрудники этой организации искали у погибших людей документы, чтобы опознать погибших. Это вызывало огромную тревогу. Я клала детям в карманы записки с нашими данными на случай, если мы не доедем. Мы выехали 25 марта. А 24-го наши войска попали в корабль в порту, и после этого в городе начался такой „шмон”, что подозревали всех – и детей, и взрослых. Все было очень страшно. Как раз в это время под городом два дня стояли автобусы с гуманитарной помощью, которые не впускали. Мне позвонили и сказали, что на следующий день их развернут, и если люди не выйдут, они уедут пустыми. У нас как раз пропадала связь, но мне успели передать номера автобусов и время. Мы добрались за город, перешли пропускной пункт и сели с детьми в автобус, не зная даже, доедем мы или не доедем, и что с нами будет.
Что было дальше?
Путь в 190 километров до Запорожья был усеян блокпостами. Я насчитала 16 блокпостов. Это был не просто контроль, а непрерывный процесс унижения и расчеловечивания. Дети были очень напуганы. Они видели, как меня выводили из автобуса и раздевали на проверках. Они боялись, что меня не вернут. Я и сама не знала, в какую очередь меня поставят и что каждая из них значит. Нас продержали всю ночь в поле, не разрешали выходить. Уже не было ни воды, ни еды.
Как вас встретили в Литве? Какое вы почувствовали к себе отношение?
Для меня это был очень тяжелый период, потому что это эмиграция была фактически насильственной. Мне и детям пришлось бежать из-за угрозы насилия. Были свои психологические проблемы. Когда ты каждый день плачешь и хочешь домой, тебе ничего не интересно. Но в первый же день я пошла в центр для беженцев. Там была очень хорошая атмосфера, огромная поддержка, все было прекрасно организовано, даже детская комната с волонтерами. Мы не чувствовали дискомфорта. Однако сразу возникла серьезная проблема: нам не могли предоставить жилье, и никто не хотел сдавать квартиру семье с двумя детьми и маленькой собачкой. Мы звонили, говорили, что мы из Украины, с детьми – и нам отказывали. Даже когда директор ресторана, где работал муж, звонил и говорил, что подпишет договор на себя, все равно отвечали „нет”. Мы месяц переезжали из комнаты в комнату, жили в очень тяжелых условиях. Сын как-то сказал: „мама, у нас папа что, такой бедный, что так плохо живет? Давай заберем его домой”. Мне было очень тяжело объяснить детям, что сейчас мы не можем предоставить им те условия, которые у нас были, что дома который у нас был в Украине мы фактически лишились.
Как адаптировались ваши дети?
Несмотря на все трудности, детям в Литве понравилось. Огромную роль сыграла поддержка людей. Были организованы различные проекты, где дети могли играть, были батуты, аниматоры. Они рисовали, собирали конструкторы, смотрели мультфильмы. Их даже кормили. Они ждали этих дней. Эта поддержка дала возможность детям быстро адаптироваться. Но были и неприятные ситуации. Однажды на детской площадке в Жермунай (район Вильнюса), где мы жили, к моим детям подошли и сказали: „мы с украинцами не дружим, мы не за вас”. Они говорили по-русски. Дети пришли ко мне расстроенные. Я сказала им: „Не обращайте внимания, люди бывают разные. Не обижайтесь, просто больше не ходите на эту площадку”.
Украинцы сильно отличаются от жителей Литвы?
Да! (смеется). У нас более активные дети. Они максимально шумные, очень быстро двигаются, у них другие эмоции. Они какие-то слишком свободные, пожалуй. Если взять европейских детей, они спокойнее. Помню ситуацию в автобусе: сидят наши, украинские дети, незнакомые друг с другом, и тут же: „привет, привет! А что у тебя в телефоне?”. А когда мой сын так же подошел к литовскому мальчику, тот просто отстранился. Я говорю: „Мирон, остановись, ты нарушаешь границы человека”. У нас украинцев, на самом деле, нет проблемы заговорить с кем-то на улице. А здесь, если подойдешь к чужому человеку, на тебя так посмотрят…
Как у вас дела с литовским языком?
На данный момент я уже сдала экзамен на вторую категорию. Когда я только приехала, я вообще ничего не понимала. Думала: „Боже, что это за слова? Они ни на что не похожи”. Я пошла на курсы А1, потом А2, потом еще раз на А2. После этого я решила, что пора пробовать сдавать экзамен. Я не верила в себя, но учительница сказала: „Ты готова, иди”. Я пошла и сдала. Была в шоке. Я почти все понимаю, но мне все еще трудно говорить, не могу перейти этот барьер.
У вас не было искушения вернуться домой?
Куда? На оккупированную территорию? Категорически нет. Во-первых, чтобы приехать туда, мне нужно пройти фильтрацию. Учитывая мою гражданскую позицию – я волонтерила, помогала, ходила на митинги в Бердянске, поддерживала Украину, фильтрацию я бы не прошла. Мы видели, как избивали людей, как забирали активистов, кого-то возвращали, кого-то нет. Я не думаю, что у меня была бы даже возможность туда проехать. Поэтому дом не настолько важен. У меня есть дети, и у меня есть для чего жить. А остальное жизнь покажет.
Когда вы поняли, что Литва может быть вашим новым домом?
Я никогда не планировала оставаться здесь навсегда. Я бы хотела, чтобы мой дом вернулся, но не знаю, насколько это возможно. Как страна для проживания, Литва мне очень нравится. Здесь максимально все похоже на наше, даже кухня. Красивая природа. Но я год… год просто не могла, каждый день хотела домой, ничего не воспринимала. Хотя я сразу пошла на работу, пыталась социализироваться, волонтерить, но каждый день думала, что еду домой. А потом я съездила к знакомым в Польшу. Когда я возвращалась и вечером села в автобус в Вильнюсе, я поняла, что я дома. Это было такое чувство. Этот автобус ехал с желто-голубыми сердечками „Я люблю Украину”. Я поняла, что после Польши мне комфортнее здесь, в Литве. Вот тогда, через год, это и произошло. Я считаю, что я хорошо адаптировалась. У меня есть и работа, и машина, и жилье. Все, что могла, я сделала.
Витольд Янчис
